– Всё ты виноват! – сквозь зубы прошептала Ольга.
Она лежала на кровати, вытянувшись поверх одеяла, скрестив ноги. Руки покоились на животе, пальцы сцеплены. За окном покачивались ветки, будто манили куда-то, а по высокому небу плыли лёгкие облака.
Хотелось оказаться там — среди деревьев, где проблески солнца пробиваются сквозь листву, где трава пружинит под ногами, а птицы перекликаются в вышине…
Ольга приподняла ногу и замерла. На травинке полз жучок. Она осторожно переступила, чтобы не раздавить его. Жёлтый цветок, колышущийся на тонком стебле, коснулся её щиколотки…
Она дёрнулась и открыла глаза. Оказалось, задремала. Вот бы не просыпаться, идти дальше по этому лугу, дальше и дальше — сквозь зелень, сквозь свет, но не возвращаться сюда, в больничную палату…
А ведь раньше она этого не замечала — ни травы, ни жучков, ни цветов. Бежала куда-то, торопилась, доказывала всем что-то. А теперь хотелось, чтобы этот день тянулся вечно, чтобы ночь никогда не наступала. Потому что ночью было страшно. Потому что ночью снились кошмары. Как же страшно умирать, когда так хочется жить…
***
Раннее детство скользило обрывками, словно старая киноплёнка. Наверное, оно было счастливым — плохое запоминается лучше.
Мама когда-то мечтала играть на пианино, но в их крохотной комнатушке некуда было поставить инструмент. Потому она решила: пусть Оля воплотит её мечту. Отдала девочку в музыкальную школу, накопила на пианино.
Разве можно переложить свои мечты на ребёнка? Оля ненавидела эти гаммы, терпеть не могла громоздкий ящик с клавишами. Но чтобы не огорчать мать, ходила на скрипучие занятия и даже закончила школу. Когда приходили гости, мама требовала:
– Оленька, сыграй что-нибудь! – и смотрела на всех с гордостью. А если дочь фальшивила – морщилась.
– Ты должна хорошо учиться, чтобы мне не было стыдно, – повторяла она.
Поиграть с подругами во дворе удавалось редко. Мать сразу звала домой – заниматься. Оля вздыхала, но шла – знала: если задержится, накажут – заставят играть не час, а два.
Каждая тройка оборачивалась слезами. Мама пугала: если не поступит в институт – будет ползать с тряпкой, как уборщица. С тех пор Оля боялась их, как огня.
Она выводила буквы в тетрадках, зубрила скучные параграфы, летом читала книжки из списка литературы. Жила не для себя – для мамы, чтобы та гордилась.
После школы поступила в институт, который выбрала за неё мать. На четвёртом курсе вышла замуж – впервые ослушавшись. Наконец-то свобода! Но оказалось, жить со свекровью ещё хуже. Теперь ругали за немытую посуду, пересоленный суп, неправильно купленный сыр.
– В том магазине не было, – оправдывалась Оля.
– А в другой сходить? И пол опять не вымыт.
– Я вчера мыла…
– Пыль-то видишь? Всё тебе разжёвывать? – свекровь качала перед её лицом пальцем. – Я сразу сказала Витьке: намучаешься с ней.
Ночью Оля тихо плакала, прижавшись к мужу. Тот гладил её по волосам, обещал: вот получат дипломы, устроятся – съедут.
Но ничего не менялось. Виктор был таким же забитым, как и она. Когда Оля забеременела – сделала аборт, никому не сказав.
Куда с ребёнком? К маме? Та будет попрекать: «Я же предупреждала!» А свекровь просто выгонит.
Потом свекровь уехала к своему новому мужу. Оля вздохнула свободно. Они с Витей окончили институт, работали. Но беременность не наступала. Муж волновался, просил обследоваться. Однажды она выкрикнула:
– Да я тогда избавилась!
– Почему не сказала?! – орал он.
– Что бы ты сделал? Ты никогда не заступался за меня!
Казалось, хуже не будет. Но они ругались всё чаще. Витя уходил из дома. Потом признался: у него другая, ждёт ребёнка.
Оля сняла комнату и ушла. Выгнать его не могла – квартира была свекровиной.
Когда узнала, что у Вити родился больной ребёнок – злорадствовала. Так ему и надо! Пусть мучается. А потом увидела его – осунувшегося, с потухшим взглядом. Он нёс полный пакет из магазина и даже не заметил её. И вдруг – стало жаль…
Потом заболела мама. Пришлось ухаживать. Упреки возобновились, но Оля не стала терпеть:
– Ещё слово – и я уйду.
Мама замолчала. После её смерти Оля обменяла квартиру – не могла дышать этими стенами.
Теперь она свободна! Делала ремонт, радовалась. Вдруг – страшный диагноз.
– Я не могу умереть! – кричала она врачу. – Вылечите меня!
Тот развёл руками.
Кто-то посоветовал сходить в церковь. Батюшка говорил о смирении, о прощении…
Оля не хотела прощать. Почему Бог наказывает её, а не их?
После операции – химия, обследования, страх.
«Зачем жить? – думала она. – Лучше умереть сразу».
***
Оля смотрела в окно. Ветки качались, облака плыли – но радости не было. В палату зашёл кто-то.
– Оль… – тихо позвали её.
Врачи звали пациентов по фамилиям. Она обернулась – Витя. Постарел, поседел.
– Принёс апельсинов, – сказал он, поднимая пакет.
– Зачем пришёл?
– Как зачем? Мы же не чужие…
Оля отвернулась. О чём с ним говорить? Он живой, а она – нет.
Но апельсин оказался сочным, сладким. Вечером съела ещё один. Наутро вышла в парк. Села на скамейку, закрыла глаза.
– Оля… – он снова стоял перед ней.
– Твой сын умер?
– Да.
– Мне жалеть тебя?
– Зачем так? – Витя поставил пакет. – Я сам сварил морс…
Она ушла, не попрощавшись.
«Почему я так? – думала позже. – Раньше надо было жалеть меня…»
Он отвёз её домой. Помог с продуктами. Начал приходить каждый день. Готовил, водил гулять.
– Ты поправишься, – твердил он.
Оля привыкала к его заботе. ПослеИ однажды, когда она впервые за долгое время рассмеялась его глухой шутке, Оля поняла, что, возможно, в этом хрупком мире всё ещё есть место маленькому чуду.
