Дневник.
Метель не унималась. Ветер то подгонял меня в спину, облегчая путь с тяжёлыми санями, то бросал в лицо колючий снег, обжигающий, как иголки. Казалось, не будет конца этой заснеженной дороге, этому пронизывающему холоду и слепящей белизне.
Иногда вдали чернела полоска леса — значит, где-то там деревня. Но стоило только опустить голову, зажмуриться от очередного порыва ветра, и лес исчезал, будто его и не было. Оставалась только снежная пелена, серая и бесконечная.
Кате казалось, что она сбилась с пути. Что никогда не дотянет сани с этим непосильным грузом. Скоро темнело, а ветер заметал все следы…
— Кать, помоги! — донёсся из кухни голос матери.
— Иду, — пробормотала Катя, прикрыла учебник тетрадью и направилась к маме.
— Открой банку с тушёнкой, — сказала мать, пододвигая дочери стеклянную банку с железной крышкой. Она управлялась одной рукой — вторая была в гипсе и висела на перекинутом через шею бинте.
— Опять макароны с тушёнкой? — Катя взяла консервный нож. Ловким движением крышка отскочила, и воздух наполнился густым ароматом мяса.
— Что бы я без тебя делала, — вздохнула мать, забирая банку обратно.
Эти слова согрели Катю изнутри. В последнее время похвалы от матери слышались редко, а уж о ласке и вовсе мечтать не приходилось. Мать попыталась ложкой подцепить плотно уложенное мясо, но банка накренилась, грозя соскользнуть со стола.
— Дай я, — Катя перехватила ложку. — На сковородку?
— Да. — Мать отступила.
Катя выложила внушительный кусок тушёнки, потом ещё.
— Хватит, — остановила её мама, забирая ложку с остатками жира.
Катя невольно облизнулась. Очень хотелось доесть эти крошки мяса, но она лишь сглотнула слюну.
— Иди, занимайся. Скоро отец придёт — будем ужинать, — мама взглянула на окно. — Что-то задерживается. Погода разыгралась не на шутку.
Катя уже хотела уйти за шкаф, в свой уголок, когда раздался стук в дверь.
Мать замерла с ложкой в руке. Стук повторился.
— Ну что стоишь? Опять наклюкался, дверь открыть не может. Иди, открывай, — вздохнула мать, бросив тревожный взгляд в сторону дочери.
— Лучше бы вообще не приходил, — проворчала Катя, направляясь к двери.
— Что-о?! Как ты смеешь так об отце?! — взвилась мать.
— Мало одной руки? И вторую сломает, — огрызнулась Катя и выскочила из-под удара ложкой.
Дверь распахнул порыв ветра, едва она повернула ключ. Соседка тётя Груня едва успела отпрыгнуть, чтобы не получить створкой по лицу.
— Мать дома? — спросила она, придерживая платок.
— Дома, — облегчённо ответила Катя.
Тётя Груня протиснулась внутрь. Катя впустую боролась с ветром, пытаясь захлопнуть дверь, но он успел швырнуть ей в лицо горсть снега.
Вернувшись в комнату, Катя встретила встревоженный взгляд матери.
— Кать, надо отца искать. Тётя Груня говорит, её сын звонил — видел его пьяным на дороге…
— Давно, часа два назад, — перебила соседка. — А вот дозвонился только что. Если до сих пор не пришёл — значит, в сугробе валяется.
Катя и мать переглянулись.
— Может, машиной кто подберёт? — сказала Катя без надежды.
— Одевайся, пойдём искать, — засуетилась мать.
— Куда тебе со сломанной рукой? Я сама, — резко сказала Катя и натянула мамину куртку.
— Санки возьми, — посоветовала тётя Груня. — Если что, за мной приходи — помогу довезти. Ладно, мне пора, суп на плите.
— Я всё же с тобой, — неуверенно сказала мать.
Катя ненавидела этот жалобный тон, этот покорный, затравленный взгляд.
— Сама справлюсь. Наверняка к дяде Васе завернул. Приведу, — буркнула Катя, не глядя на мать.
Она натянула шапку, замотала шарф, застегнула сапоги. В сенях стояли старые, тяжёлые сани — раньше на них катались с братом, а теперь отец возил дрова.
Катя поёжилась, услышав за дверью вой ветра. Выходить не хотелось, но она проверила у дяди Васи — отца там не было.
Подхватив верёвку саней, Катя двинулась в соседнее село, где работал отец. В хорошую погоду дорога казалась лёгкой, но сейчас два километра превратились в муку.
Она уже прошла треть пути, когда увидела его. Отец лежал на боку, поджав ноги. Снег вокруг был примят — значит, пытался встать. Катя толкнула в плечо.
— Вставай! — Она пнула его ногой.
Он замычал, перевернулся на спину. Катя подтащила сани, с трудом завалила его на них. Он был тяжёлый, пьяный и беспомощный.
Катя тянула сани, кряхтя, падая, рыдая от злости и бессилия. Шапка сползла на глаза, верёвка врезалась в ладони сквозь варежки.
Отец всегда пил. Бил мать. Рука в гипсе — его «работа».
— Зачем я его тащу? — вдруг подумала Катя. — Бросить бы здесь…
Она остановилась.
— Кать! — окликнула её мать.
Из снежной пелены появилась её фигура в огромной отцовской куртке, с болтающимся пустым рукавом.
— Нашла? Молодец. Давай вместе.
Катя молча протянула верёвку.
…
Она очнулась через три дня. Температура, горячее болото сна. Ангина.
Отец отделался обмороженными пальцами.
Позже Катя уехала в город. Окончила техникум. Потом вышла замуж, забрала мать к себе.
Отец погиб на работе — ударило током.
— Ты его так любила? — спросила Катя на похоронах. — Он тебя бил, ломал руки… Надо радоваться, что избавились.
— Жалела. Он же больной был, — вздохнула мать. — А тебе не жалко?
Катя насторожилась.
— Я знаю, ты хотела оставить его тогда, в метель…
Катя застыОна так и не ответила, потому что не знала, жалела ли его или просто боялась признаться, что всё ещё ждала, когда тот пьяный, жестокий человек станет тем самым отцом, которого у неё никогда не было.
